Евгений Овсянников в роли Коровьева. «Мастер и Маргарита». Фото: Татьяна Миронюк

«Хочу сделать нечто восхитительное, удивительное, чудесное!»

Беседа с актёром Евгением Овсянниковым

Евгений Овсянников — счастливый человек. Он мечтал служить в Севастопольском драматическом театре имени А. В. Луначарского, и его желание исполнилось. Ему хотелось играть много интересных ролей — и пожалуйста: имеет репертуар на зависть корифеям сцены.

Евгений Анатольевич — везучий человек. Его девятилетняя карьера развивается с поступательной стремительностью, не сбавляя хода, а судьба подарила редкую возможность иметь «своего» режиссёра — Григория Лифанова.

Он — молодой человек. Впрочем, как сказать! 32 года — летняя пора жизни, и Евгений — вполне состоявшаяся личность, что редко встречается в наше инфантильное и ветреное время.

Фото: Виктория Левченко @vozmite.v.vogue

За эволюцией его мастерства наблюдать не только интересно, но и познавательно, так как Овсянников обладает выдающимся дарованием, опережающим его творческие амбиции, а не наоборот. Счастлив театр, располагающий талантом такого актёра.

О. К.Что вы сейчас репетировали?

Е. О. — Мы читали «Обыкновенное чудо» Евгения Шварца.

— Кого вам предстоит «учудить» в новой постановке Григория Лифанова?

— Первого министра.

— Небольшая роль.

— Сравнительно небольшая, но яркая.

— Вы можете мастерски играть образы любого масштаба. Вам удаётся заострить внимание публики даже на ролях второго плана, находя для них оптимальный пластический рисунок и убедительный психологический нерв. Однако подобные интерпретации рискуют поднять персонаж из маловажного до неожиданно ключевого. В своё время режиссёр Ю. А. Завадский убрал из спектакля «Шторм» эпизод с допросом спекулянтки, так как созданная Ф. Г. Раневской «фигура» Маньки стала кульминационной и «перекрыла» остальных исполнителей. Вы не боитесь услышать от режиссёра похожий приговор.

— Мне лестно ваше мнение о моей работе. Но я лишь следую основному актёрскому правилу: даже когда персонаж помещён в малое драматургическое «пространство», с ним должны произойти какие-то метаморфозы, он обязан весь раскрыться. Короткий текст и сжатое время, отведённое неглавным ролям, предполагают творческую концентрацию, максимальное подключение чувствований, фантазии, воображения. У меня всё связано с внутренним ощущением роли.

— А как же актёрские амбиции? По-моему, без этого творческого мотора роль второго плана трудно сделать запоминающейся. Есть негласное почётное звание «мастер эпизода». Конечно, встречаются актеры, вполне удовлетворённые положением, как говорят балетные, «у воды». Им достаточно отбыть номерок за стабильную зарплату. Но всё же большинство желает блеснуть хотя бы в крошечной роли, ведь театр — это поле битвы за место под софитом. Разве может не восстать творческое самолюбие, когда режиссёр обделяет вас главной ролью?

Фото: Виктория Левченко @vozmite.v.vogue

— Актёры очень чувствительные люди, иногда очень обидчивые. Со мной отчасти такое происходило, когда в конце 2000-х годов я учился на факультете театрального искусства Крымского университета культуры, искусств и туризма. Но тщеславие само по себе — заблуждение, погружаясь в которое, актёр только проигрывает. Я для себя определил: моя профессия не денежная и я служу в театре для удовольствия. Мне нравится сам процесс игры. Естественно, срабатывают и амбиции, ведь люди творческих профессий желают показать и доказать свои дарования. Плюс ещё и Григорий Алексеевич помогает сделать классно даже небольшую роль.

— Судя по всему, главный режиссёр видит в вас одного из доминирующих актёров творимого им театра. Если Лифанов поручает вам роль любого масштаба, то уверен в ярком и самобытном её воплощении. С моей точки зрения, в любом образе вы открываете кладезь смысла, не прибегая к штампам.

В роли графа Нулина. «Анекдот, рассказанный помещиком Лидиным». Фото: Татьяна Миронюк

— Отлично, что нет штампов, но, как говорится, у плохого артиста три штампа, а у хорошего — сто. На самом деле я очень боюсь когда-нибудь услышать: «Таким мы вас уже видели». Мне не хочется повторяться, и этот страх отчасти мотивирует мою работу. Нет более сильного стимула, чем боязнь непризнания. Я хочу быть интересным, пытаюсь доказать, что чего-то стою, могу лучше других. Не знаю, откуда это у меня. Может быть, со школы, учёба в которой является переломным моментом в жизни каждого человека. Дети стремительно взрослеют, поэтому такие жестокие. Вообще нас очень сильно мотивируют наши детские боязни, травмы.

— Вы испытали на себе эту детскую жестокость?

— Наверное, да… усомнился в том, что я чего-то достоин… неутихающая боль. Вероятно, отсюда постоянное недовольство собой. Удовлетворение возникает от самой игры, во время действия, когда чувствую, как это делаю. Потом начинается переваривание, осознание, копание: там было не то, а там хотелось бы иначе. Особенно это происходит со мной в «Чайке». Не было ни одного спектакля, когда я был бы доволен результатом.

— Коль вы коснулись чеховской пьесы, скажу своё мнение. Мною пересмотрено множество «Чаек» — и театральных, и кинематографических, из которых вспоминаю дивные экранизации Сидни Люмета с Ванессой Редгрейв и Симоной Синьоре и Юлия Карасика с Аллой Демидовой и Людмилой Савельевой. И только постановка Лифанова напомнила о том, что Антон Павлович написал пародию на современные ему театральные новации, и таким образом вернула пьесе её комедийное нутро. Сама фамилия главного героя — борца с рутиной — восходит к нескольким смыслам: «тормошить, дёргать» и «болтать, нести ахинею».

Самоубийство Треплева — проблема и тайна «Чайки». Ключ к разгадке я нашла в севастопольском спектакле, в вашем исполнении этой роли.

В роли Треплева. «Чайка». Первое действие. Фото: Татьяна Миронюк

Поначалу вы играете угловатого, нищего, впервые влюблённого молодого человека, который обитает в своём уединённом мире, сформированном книгами из семейной библиотеки и толстыми подписными журналами. Нет, он не Байрон, он другой… «Ещё неведомый избранник, / Как он гонимый миром странник, / Но только с русскою душой». 

Во втором действии ваш Треплев преображается — в белом костюме, со светящимся лицом изумительной красоты, чем-то напоминающим облик Михаила Булгакова. Мысль покончить с собой уже бьётся в нем. Идея «общей мировой души» стала его символом веры: «Я — или бог — или никто!»

Мир Треплева разрушен невыносимой, воинственной пошлостью, которая, как плесень, проникла и в него самого. Так надо ли держаться за «этот свет», когда даже Православная Церковь канонизировала самоубийц, например, Кирилла Вельского или Евпраксию Рязанскую. Их поступок сочли самопожертвованием и единственно верным выходом из создавшегося положения. Ваш герой тоже выстрадал свой уход. Такая интерпретация хрестоматийного образа явилась для меня откровением.

Всё-таки удивительная у вас профессия. Я писатель, вы — актёр… «Попали мы с вами в круговорот…»

Помните, Наташа Ростова, истинная абстракционистка, ощущала людей в красках и геометрических формах. Следуя методу толстовской героини, я уподобляю вашу игру броской, изысканной и пленительной джазовой импровизации на классическую тему.

— Интересно… Наверное, да. То, как я себя ощущаю, совпадает с тем, как вы это рисуете.

В роли Треплева. «Чайка», второе действие. Фото: Татьяна Миронюк

— Тома оказался неожиданной вариацией на мольеровский образ, хотя и вполне ожидаемой в ряду ваших острохарактерных ролей — Коровьев, Пётр Верховенский, Князь, Меркуцио, Учитель. Вы меняете местами тему с вариациями, и уже сами вариации подсказывают тему. Как вы дошли до такого Тома? Это ведь грандиозное исполнение. Из каких «подручных средств» можно было соорудить подобное?

— Всё просто: работа «насаживает» цель, задачу, сверхзадачу, воображение, фантазию, предлагаемые обстоятельства. И ещё мне надо понять, чего хочет персонаж.

— А как вам удалось понять, чего хочет Тома?

— Из текста Мольера, который своего рода шифр с указанными мотивациями персонажа. Это как взять, например, художественный фильм, оставить от него только звуковую дорожку и по ней восстановить то, что происходило на экране. В тексте уже заложен импульс развитию образа. Папа велел Тома жениться, объяснив, что это здорово и даже интересно. Он папе доверяет, потому что тот его всему научил, включая медицину, показал на собственном примере, как надо жить. Папа прав. Все оценки и состояния — через папу. Своего желания у Тома нет. Он даже не понимает, надо ли ему жениться. Папа подготовил для него речь, он хорошо её выучил, машинально повторил в надежде на какой-нибудь результат. Я для себя сразу обозначил: мой Тома — легкомысленный, не способный на разочарование. Не получится с этой невестой — встретится другая. Через такую призму восприятия жизни мой нерасчётливый персонаж зафиксировал и воспроизвёл телодвижения с текстом. Всё у него выходит само собой, его история лёгкая, так как вся ответственность лежит на папе.

В роли Тома. «Мнимый больной». Фото: Татьяна Миронюк

— Невыносимая лёгкость бытия. Вам нравится роль Тома?

— Да. Он — шальной. Я бросаюсь в мольеровский образ, словно в омут, и получаю удовольствие. Это, прежде всего, игра в странного негероя. Тома и не положительный, и не отрицательный, хотя, по идее, должен быть несуразным, противным, антипод Клеанту. Но я пытаюсь сделать его по-своему обаятельным парнем, забавным и милым…

Знаете, я какое-то время размышлял о том, что каждый из нас привносит в жизнь, и пришёл к выводу: все мы, наделённые животным началом, изо дня в день стараемся выращивать в себе Человека. Каждому дана возможность общаться с самим собой. Я задался вопросом: кто с кем тогда ведёт диалог? Ответ сформулировал так: наше человеческое начало говорит с животным. То есть идеалы, принципы, эстетика полемизируют и взаимодействуют со страстями, страхами, эмоциями. В этот мир приходит одинокое существо, а уходит вдвоём с собой — Человеком.

— Это ваша творческая тема.

— Наверное…

В роли Коровьева. «Мастер и Маргарита». Фото: Татьяна Миронюк

— Вы надеетесь когда-нибудь сыграть роль, которая позволила бы высказаться от лица этих двух «я»?

— Не знаю, не знаю… Мне будет очень интересно встретить такую роль. Сейчас отчасти это роль Толстого в «Идеальной любви». Там много состыковано такого непонимания — ну как может всё кануть в небытие, забыться весь опыт, исчезнуть всё прожитое и пережитое. Невозможно такое! Это похоже на обращение к самому себе… но другое: я и Бог, где «я» есть что-то божественное, которое выше человеческих целей, человеческого понимания. Недавно на спектакле в моё нутро это очень сильно попало. «Идеальная любовь» начинается с монолога Толстого о том, что над ним зло и глупо подшутили, произведя на свет и наблюдая за его учёбой, телесным развитием, духовным возрастанием. Но к тридцати годам он вдруг осознал пустоту и бессмысленность жизни перед лицом неизбежной болезни, смерти, праха. Я начал читать этот монолог… и у меня случилась истерика.

— Вы смысл слов Толстого спроецировали на себя, расчехлив свои подспудные мысли и ощущения?

— Да. Я понимаю, что это выглядело не очень профессионально, но слова Толстого попали в то, что зрело во мне долгое время. Вообще я не люблю употреблять слово «профессиональный» по отношению к тому, чем занимаюсь, так как для меня главное в творчестве — какой-то неопределённый порыв. Как только человек начинает называть себя «профессионалом», он либо скатывается в рутину, либо наперёд прогнозирует результат своей работы. Кто-то сказал, что дилетант всё делает от души. С этой точки зрения, я — дилетант.

В роли Князя. «Дядюшкин сон». Москалёва — Нателла Абелева-Таганова. Фото: Татьяна Миронюк

— И всё же я не могу назвать вас дилетантом. Ведь те сценические порывы, о которых вы говорите, возможны исключительно при глубоком владении своей профессией. Конечно, дилетант способен на открытие, если досконально изучит интересующий его предмет. Но, как правило, приходится сталкиваться с шарлатанами или кипучими кустарями. Именно сейчас недостает профессионализма во всём, за что ни возьмись. Я подозреваю, что вы имели в виду ремесленников, людей с ограниченным кругозором, зашоренных узкими «цеховыми» интересами, неспособных на яркие чувства и эмоции.

— Я этого и боюсь — ремесла, которое сродни рутине, когда театр становится обыденным делом: приду, костюм надену, поговорю со сцены о том о сём и пойду домой. Мне не хочется терять наивную веру в волшебство… Очень не хочется! Эта вера появляется в детстве, и надо пронести её через всю жизнь. А ведь всё искусство перевоплощения очень похоже на волшебство.

В роли графа Нулина. «Анекдот, рассказанный помещиком Лидиным». Фото: Татьяна Миронюк

— Поэтому в театре не работают, а служат… служат чуду образной трансформации, волшебной метаморфозе переживаний. В вас я вижу театрального чудотворца. Благодаря таким артистам, как вы, театр живёт уже несколько тысячелетий.

— Это и является для меня самой главной мотивацией…

— …очудотворить этот мир, чтобы он, изумлённый, не смог «различить времён».

— Да. Это касается и театра, и моих видео в Instagram. Мне хочется сделать нечто восхитительное, удивительное, чудесное!

В роли Учителя. «Урок». Фото: Татьяна Миронюк

Ольга КОВАЛИК, член Союза писателей России

Материал по теме: Севастопольская «Чайка» Мастера Лифанова